[Active][BIO][SpecR 18+] Thomas Schoufield - Shadows of the past

[klissrrzxc]

SHADOWS OF THE PAST
THOMAS SCHOUFIELD
​

Я долго думал, с какого момента человек перестаёт принадлежать самому себе.
Наверное, с того, когда впервые начинает считать чужой приказ собственным решением.​

Детство в тени патриотизма

​

Я родился в сентябре 1987 года в Бентли, штат Мэриленд. Отец говорил, что мне повезло появиться на свет американцем, как будто при рождении я уже выиграл какую-то войну. Он сам служил и редко рассказывал, что видел. Зато часто говорил о том, чего делать нельзя: жаловаться, отступать, обманывать своих. Особенно своих. Что именно означает последнее слово, я тогда не понимал. Мне казалось, свои - это мама, отец, соседи, одноклассники. Позднее выяснилось, что круг можно сужать до одного человека и всё равно называть его целым миром. У нас был обычный дом. Мама следила, чтобы я нормально ел и не приходил в школу в грязной одежде. Отец проверял оценки и спрашивал, что я собираюсь делать со своей жизнью. Я был ещё ребёнком, а вопрос звучал так, словно завтра мне предстояло подписать контракт. По воскресеньям мы смотрели старые военные фильмы. Мне нравилось, как там всё устроено: хорошие люди говорят мало, плохие узнаются сразу, а самым трудным решением оказывается выбор между долгом и страхом. В жизни, как оказалось, чаще приходится выбирать между двумя людьми, каждого из которых ты считаешь своим. Я не был особенно общительным. Друзей заводил трудно, обиды помнил долго. Если кто-нибудь подходил слишком близко или толкал меня в коридоре, я готовился к драке раньше, чем понимал, произошло ли что-то вообще. Учителя называли меня напряжённым. Отец - собранным. Мне нравилось второе определение. Оно позволяло не думать о первом. К окончанию школы я знал, куда пойду. Никаких великих соображений у меня не было. Я хотел форму, понятный распорядок и людей, которые не заставляют каждый день заново объяснять, чего от тебя ждут. Отец пожал мне руку, когда узнал о моём решении. Наверное, это был один из немногих случаев, когда он выглядел по-настоящему довольным мной.

Люди, которых учат не бояться
​

Армия довольно быстро выбила из меня киношную романтику. Там не было постоянной торжественной музыки и красивых речей. Были мокрые ботинки, тяжёлые рюкзаки, бесконечные повторения одного и того же упражнения и люди, способные орать на тебя за неправильно поставленную ногу. Но мне подходило. Я точно знал, когда вставать, куда идти и какое место занимать. Чем меньше приходилось решать самостоятельно, тем спокойнее становилось в голове. Со Скоттом Харпером мы оказались в одном подразделении. Я н

е помню, как именно познакомились. Помню только, что он не пытался изображать из себя моего старшего брата. Если я делал глупость, он говорил об этом прямо. Если справлялся - не хвалил сверх меры. Скотт умел разговаривать со мной так, чтобы я слышал слова, а не искал в них насмешку. Это было редкостью. Постепенно я начал доверять ему больше, чем некоторым людям, чьи приказы обязан был выполнять по уставу. Во время службы я усвоил неприятную привычку: смотреть сначала на руки, потом на лицо. Я не утверждаю, что всегда ошибался. Иногда человек действительно тянется за оружием. Но однажды я поймал себя на том, что одинаково напрягаюсь при виде солдата в опасном районе и старика, который ищет ключи в кармане. Скотт замечал это. Он мог коротко сказать: «Том, всё чисто», - и мне становилось легче. Не потому, что я проверил обстановку, а потому, что проверил её он. Боевые командировки оставили воспоминания, которые я не хочу подробно описывать. Не из стыда перед читателем. Просто одни вещи, однажды положенные на бумагу, начинают существовать отдельно от тебя. Были перестрелки. Были убитые. Были ситуации, в которых я открывал огонь раньше, чем успевал осмыслить всё происходящее. Я научился жить после этого, но так и не научился возвращаться к нормальному состоянию. В казарме прислушивался к шагам за дверью. В отпуске садился лицом ко входу. Просыпался среди ночи и несколько секунд не понимал, где нахожусь. К концу службы мне всё труднее давались обычные разговоры. Человек мог сказать совершенно безобидную вещь, а я слышал в ней угрозу. Я видел не столько собеседника, сколько набор возможностей: чем он располагает, куда смотрит, чего от него ждать. Иногда я осознавал ошибку, когда разговор уже заканчивался. Иногда не осознавал вовсе. Врачи пытались расспрашивать меня о сне и тревоге. Я отвечал так, чтобы меня оставили в покое. У нас это называлось «держаться». Теперь я не уверен, что мы правильно употребляли слово. Когда служба осталась позади, я думал, что худшее уже пережито. Ошибся. В гражданской жизни никто не сообщает тебе распорядок на месяц вперёд. Люди обижаются, когда ты воспринимаешь их замечания как распоряжения или угрозы. Начальники требуют улыбаться клиентам. Клиенты требуют улыбаться ещё шире. Я попробовал несколько занятий и всякий раз уходил прежде, чем окончательно испортить отношения. Скотт оставался тем, кому я мог позвонить без особой причины. Иногда мы просто молчали в трубку. Мне этого хватало.

Бог чёрного поля (God of Blackfield)
​

О Блэкфилд я впервые услышал уже после того, как организация начала работу в Хьюстоне. В конце 2020 года её основали Маттео Глория и Рейнер Шульц. Они торговали оружием и расширяли связи. Я не собираюсь писать здесь оправдательную речь о свободном предпринимательстве. Мы все понимали, чем занимались. Просто в какой-то момент оказалось, что люди, которым требовались мои навыки, меньше остальных интересуются тем, умею ли я вести себя нормально за обеденным столом. Сначала мне поручали перевозки. Забрать груз, доставить по адресу, не задавать вопросов, связаться с нужным человеком. Потом появились сопровождение, охрана встреч и задания, в которых оружие уже не было предметом торговли. Я перевозил

контрабанду. Я участвовал в нападениях. Я убивал по приказу, в том числе тогда, когда погибал не один человек. Это не были несчастные случаи, вызванные моей болезнью, и я не собираюсь прятаться за неё. Я знал, что делаю. Другое дело, что мне перестало казаться необходимым спрашивать себя, имею ли я на это право. Если цель объявлена опасной для наших, значит, вопрос закрыт. Именно так я тогда рассуждал. Маттео мне сперва не понравился. Слишком спокойно говорил, слишком внимательно слушал. От других он отличался тем, что никогда не пытался командовать одной только громкостью голоса. Однажды он позвал меня поговорить после задания и спросил, почему я не предупредил напарника, прежде чем изменить порядок действий. Я ответил, что напарник мешал. Маттео не повысил голос. Он сказал, что моя самостоятельность может оказаться опаснее противника, если я не понимаю, кому подчиняюсь. Я не согласился, но запомнил. Когда в делах организации появился Скотт Харпер, многое изменилось. Он знал меня ещё до Техаса, до всех сделок и клятв. Ему не требовалось объяснять, почему я ненавижу, когда кто-то подходит сзади. Он мог одним словом остановить спор, который другой человек превратил бы в драку. Со временем Скотт стал отвечать за безопасность поставок, и я всё чаще работал рядом с ним. Мне казалось, что это лучшее, что могло произойти: я снова был со своим человеком и одновременно занимался делом, которое умел делать. Маттео так не считал. Я узнал об этом гораздо позже. Он видел, что Скотт влияет на меня сильнее, чем должности и формальные приказы. А значит, в случае спора между ними я мог оказаться непредсказуемым. Маттео начал чаще вызывать меня лично. Не только для распоряжений. Он спрашивал, как я живу, хватает ли денег, не нуждаюсь ли в помощи. Иногда доверял мне дело, которое мог поручить кому угодно, но подчёркивал, что выбрал именно меня. Он умел заставить человека почувствовать, будто ему нашлось место, предназначенное только для него. Я не замечал, когда работа стала службой. В какой-то момент Блэкфилд перестал быть названием на чужих документах. Это была моя принадлежность. Маттео объяснял, что руководители меняются, а данное слово остаётся. Я дал клятву организации и воспринял её всерьёз. Возможно, для остальных это был обычный ритуал. Для меня - нет. Отец много лет повторял, что своих не предают. Маттео просто предложил новое определение слова «свои». Харпер оставался рядом. Маттео оставался наверху. Я был уверен, что противоречия между ними невозможны, пока оба работают ради одного дела. В этом убеждении было больше наивности, чем я готов признать.

Когда свои перестают быть своими
​

К 2024 году организация стала большой. Появились склады, постоянные партнёры, деньги, которых на старте никто и представить не мог. Вместе с ними появились люди, больше озабоченные собственными полномочиями, чем общей работой. Я замечал перемены по мелочам: договорённости перестали исполняться с первого раза, знакомые встречали друг друга с натянутыми улыбками, вопросы безопасности обсуждались за закрытыми дверями. Двадцать седьмого августа конфликт между Маттео и Скоттом перестал быть слухом. Маттео отстранил Харпера от обязанностей по безопасности поставок. Скотт считал, что руководство увлеклось расширением и забыло о том, что уже имеет. Маттео видел в его самостоятельности угрозу. Они оба объясняли происходящее интересами Блэкфилд, и это было хуже всего. Я привык доверять каждому из них. Мне не приходило в голову, что однажды придётся решать, кому из двоих верить. После отстранения Скотт стал говорить меньше. Со мной - тоже. Маттео, напротив, ещё чаще напоминал о верности и ответственности. Я исполнял его распоряжения, продолжал встречаться со Скоттом и делал вид, что ничего не изменилось. Сейчас я

понимаю: это было не спокойствие. Я просто откладывал решение, которое не умел принять. Девятнадцатого октября 2024 года оно перестало зависеть от меня. Я помню освещение в помещении. Помню, где стоял Маттео, и как Скотт немного развернул плечо. Не помню всех слов, сказанных перед этим. Возможно, потому, что до последнего был уверен: они поговорят и разойдутся. Люди ссорятся. Даже близкие. Особенно близкие. Скотт выстрелил в Маттео. Я видел это. Не услышал от кого-то позже, не сложил картину по слухам. Видел собственными глазами, как человек, с которым я служил, убил человека, которому я поклялся быть верным. И не сделал ничего. Не было никакой красивой борьбы между долгом и дружбой. Я просто стоял. В голове не осталось ни одного ясного приказа. Маттео был своим. Скотт был своим. В подобных обстоятельствах я привык определять угрозу за долю секунды, но тогда впервые не смог определить вообще ничего. Я смотрел на Харпера, ждал, что он что-нибудь скажет и объяснит мне происходящее, как делал прежде. Но именно он и был причиной того, что мне требовалось объяснение. Скотт посмотрел на меня. Он видел, что у меня оружие. Видел, что я не двигаюсь. Он мог убрать свидетеля, потребовать помощи или заставить меня молчать. Вместо этого позволил уйти. Не знаю, пожалел ли он меня или был настолько уверен в своей власти надо мной, что не счёл угрозой. Я не спросил. Сделал несколько шагов назад, вышел и больше не вернулся. Вот вся правда о моём мужестве в тот день. Я не защитил Маттео. Не остановил Скотта. Не сообщил своим то, что знал. Я сбежал. Вальтер Раунальц и Рейнер Шульц тогда находились за границей. Позднее люди спорили, причастен ли Харпер к убийству. Доказательств у них не было. У меня были глаза и память, но ни тем, ни другим я не воспользовался. Когда Скотт погиб при взрыве автомобиля, заговорили о мести сторонников Маттео. Я не знал, кто это сделал. И уже никогда не узнаю, что сказал бы мне Харпер, если бы мы встретились ещё раз.​

Город, в котором меня никто не ждал
​

Из Хьюстона я уехал быстро. В Сан-Андреасе снял жильё, купил подержанную машину и попытался жить как обычный человек. Это звучит глупо: будто обычная жизнь продаётся вместе с ключами от квартиры. Я рассчитывал, что новое место позволит мне забыть октябрьский день. Вместо этого стал замечать его повсюду. В дверных проёмах. В чужих голосах. В коротком движении плеча перед тем, как человек достанет телефон. Я почти перестал доверять людям. На работе мне казалось, что коллеги обсуждают меня за спиной. Замечание начальника воспринималось как попытка унизить или спровоцировать. Если человек задерживал взгляд, я начинал думать, что он узнал меня. Я понимал, что это может быть неправдой, но понимание приходило поздно. Работы менялись одна за другой. Иногда я уходил сам, иногда меня просили больше не приходить. Я не был неспособен держать в руках инструмент или выполнять задачу. Я не мог выдерживать людей, которых не умел прочитать. Подрабатывал тем, что было знакомо. Перевозил грузы, перегонял автомобили, сопровождал людей, передавал документы, иногда искал тех, кто предпочёл исчезнуть после чужого звонка. По сравнению с прошлым это были мягкие поручения. Я сознательно избегал серьёзных столкновений, хотя мог без особых раздумий

вернуться к прежним методам. Деньги позволяли платить за квартиру и еду. Остальное время я проводил один. Из Техаса доходили новости. После смерти Маттео и Харпера Блэкфилд продолжал существовать, но всё сильнее распадался на отдельные интересы. К концу 2025 года от прежней структуры почти ничего не осталось. Я ни разу не попытался вмешаться. Иногда набирал старые номера и сбрасывал вызов ещё до первого гудка. Я не боялся, что меня убьют за молчание. Я боялся, что меня спросят, где я был девятнадцатого октября. Потом начало сдавать сердце. Сначала были перебои, которые я списывал на кофе, сигареты и бессонницу. Иногда пульс разгонялся так, будто я снова бежал с полной выкладкой, хотя сидел за столом. Потом появилась одышка. Поднимешься по лестнице — стоишь и ждёшь, пока перестанет давить в груди. Несколько раз темнело в глазах. После одного обморока меня увезли в больницу. Я раздражался на вопросы врачей, как когда-то на вопросы военных психологов, но на этот раз промолчать не удалось. Обследования обнаружили тяжёлое поражение сердечной мышцы и опасные нарушения ритма. Врач говорил о лечении, ограничении нагрузок, постоянном наблюдении и риске внезапной смерти. Потом сказал, что прогноз неблагоприятный. Конкретного срока никто не назвал, но смысл я понял: моей жизни может оказаться значительно меньше, чем я рассчитывал. Я спросил, смогу ли продолжать работать. Он посмотрел на меня так, словно я задал самый бессмысленный вопрос за его смену. Я не стал героем, которому всё равно. Смерть пугает, особенно когда она может прийти посреди совершенно обычного дня. Я принимаю лекарства. Иногда пропускаю, иногда злюсь на себя за это. Бывают утра, когда даже завязать ботинки приходится с перерывом. Бывают дни, когда я почти забываю о болезни, пока сердце не напоминает о себе одним неправильным ударом. Оно не спрашивает, есть ли у меня дела. И не интересуется, насколько серьёзно я к ним отношусь. Однажды мне приснилось, что я снова стою перед Маттео, а он спрашивает, почему я не выполнил приказ. Проснулся и долго не мог вспомнить, какой именно приказ он имел в виду. Наверное, это самое мучительное: никто не велел мне погибнуть за него в тот день. Я сам считаю, что должен был хотя бы попытаться.​

Клятва не умерла
​

В 2026 году я услышал имена, которые не ожидал услышать снова. Вальтер Раунальц. Рейнер Шульц. Они решили возродить Блэкфилд уже здесь, в Сан-Андреасе. Техас остался позади. Вместе с ним - склады, старые договорённости, люди, потерявшие доверие друг к другу. В Лос-Сантосе имя организации ничего не стоило. Всё требовалось начинать заново. Я долго смотрел на телефон, прежде чем решился выйти на связь. Я знал, что должен буду однажды рассказать о Харпере. Знал

и то, что мне нечего предложить прежней организации в том виде, в каком я предлагал себя когда-то. Я больше не мог бегать по крышам, часами стоять на ногах, выдерживать длительные нагрузки. Иногда не мог даже спокойно дослушать разговор, потому что начинал искать опасность в жестах собеседника. Но я помнил данное слово. Я не вернулся потому, что внезапно поверил в счастливое будущее или захотел вновь почувствовать себя частью большой семьи. Маттео когда-то научил меня, что Блэкфилд существует дольше своих руководителей. Он сам не пережил этих слов. Харпер, который мог объяснить мне слишком многое, тоже мёртв. Я остался, и у меня не получается отменить то, чему меня учили оба. Я знаю, каким меня считали: опасным, нестабильным, удобным, пока я выполняю поручения. Маттео умел направлять меня туда, куда было нужно. Возможно, называл это заботой. Харпер знал, как успокоить меня одним словом, а потом позволил уйти в тот единственный день, когда я должен был остановиться. Я вижу всё это яснее, чем прежде. Но понимание не уничтожает привязанности. Тем более к людям, которых уже нет. Если Вальтер или Рейнер потребуют от меня выполнить приказ, я выполню его настолько, насколько позволит тело. Если за это придётся умереть, значит, так и произойдёт. Не потому, что я ищу смерти. Я хочу жить. Хочу просыпаться без боли и однажды пройти по улице, не присматриваясь к рукам каждого прохожего. Только желания - плохая замена слову, которое однажды дал и не забрал обратно. Я не прошу считать меня хорошим человеком. Я перевозил то, что не следовало перевозить. Убивал людей, которых никогда не знал. Не остановил человека, которого считал братом, когда он убил того, кому я служил. Всё это моё, и никто не обязан прощать меня за то, что я сумел подобрать объяснение каждому поступку. Меня зовут Томас Шуфил. Я американец, бывший военнослужащий, больной человек с плохой памятью на чужие лица и слишком хорошей — на один выстрел. Врачи предупреждают, что время уходит. Я не знаю, сколько его осталось. Знаю только, что однажды уже ушёл, когда должен был остаться.


​

Второй раз я не уйду.

​

---

(( жизнь и хролоногия персонажа ))​

Спойлер: Особенности специальной роли Thomas Schoufield

Постоянная настороженность: Томас воспринимает незнакомых людей как потенциальные источники угрозы. Это влияет на его речь, дистанцию общения и решения, но не является основанием для беспричинного насилия.
Нарушение эмоциональной регуляции: В стрессовых ситуациях возможны тревога, дезориентация и ошибочная оценка намерений окружающих. Томас не получает преимущества в реакции или бою. В таком состоянии он может начать беспричинно вести огонь, преследовать кого-то только по тому, что объект преследования или насилия кажется для него врагом.
Зависимость от авторитета Блэкфилд: Персонаж готов рисковать жизнью ради организации, любой приказ для Томаса - приоритет, даже если это может повлечь прямую смерть персонажа. (Повышенный порог PowerGaming)
Тяжёлое заболевание сердца: Ограничена физическая выносливость, возможны слабость, одышка, приступы нарушения ритма и обмороки. Симптомы отыгрываются последовательно.
Последствия прошлого: Сильная реакция на ситуации, напоминающие убийство Маттео, выраженные проблемы с доверием и внутренний конфликт, связанный с Харпером.
Высокий уровень жестокости: Спустя столько событий и времени на службе картеля Томасу не чужды любоые приказы, даже если он касаются мужского или женского достоинства. Персонаж с согласия другого может отыгрывать 18+ действия жестокости